Soulless coon
Удивительно, в школьном возрасте мне казалось, что может быть хуже повествования в письмах? Может быть только романы-антиутопии. А вот теперь написала фичок.

Автор: Soulless coon



Джакомо Джованни лично в руки.
Здравствуй, любимый! Эти дни без тебя подобны пыткам какого-то обезумевшего божества, решившего обесцветить весь мир вокруг меня, заменить людей блеклыми тенями, перекрыть мне дыхание и сковать промежность. Каждый миг я думаю о тебе, каждое слово напоминает о тебе, и, боюсь, любовь моя, если мы не увидимся в ближайшие дни, я сгнию от одиночества.
Мало того, что тоска по тебе меня съедает, так еще и Мастер Гортхауэр оказался неимоверно скучным. Каждый раз, когда он открывает рот, у меня возникает желание подойти к нему и вырвать его желчный язык! Мне как раз его не хватало для ритуала. Но не волнуйся, радость моя, я обошелся мягким и еще красным языком крестьянского мальчика. По приезду научу и тебя пользоваться языком правильно. Ритуал выходит восхитительным!
Все так тоскливо, что больше нет желания ничего писать про себя. Расскажи же мне, как твоя жизнь? Надеюсь, ты страдаешь без меня не так сильно, как я. Удивительное явление, мы, обладая таким могуществом, все еще можем страдать. Разве сила не должна освобождать от этого рудиментарного чувства? Надеюсь, большей пытке, чем наша временная разлука, я никогда не подвергнусь. Хотя, что еще может быть хуже?
Каждая тварь на земле извратила свой путь. Я извратил свой путь, обретя магию, извращаю окружающий мир благодаря ей, и развращаю тебя. Я желаю развращать мир вместе с тобой, любовь моя, и наконец, совратить вместе с тобой твоего кузена. Не занимайся им без меня. К моему приезду подготовь место, которое будет недосягаемо для глаз посторонних. Я пишу не о твоих покоях, нам нужна будет открытая площадка, где мы сможем наслаждаться магией и друг другом.
Мальчика, принесшего письмо можешь трахнуть или убить.
Не могу дождаться нашей встречи, любовь моя.
Альбенс.
1477 год, октябрь.


Джакомо, любимый, незабываемый, родной! Прости меня за мое молчание. Я был в отчаяние. Нет, я был зол, я был так зол, что сохранись моя магия, мир бы не скоро оправился от моей ярости. В моем же нынешнем состояние не оправилась только одна семья. Все пошло совершенно не так! Я был глуп и слеп, когда согласился на это. Моей магии больше нет, но есть, как говорит Мастер Гортхауэр, ее эквивалент. Но ничего не может сравниться с истинной магией, Джакомо! Запомни это, и держи эту мысль при себе каждый раз, когда на твоей душе будет тоскливо. Это все равно, что если бы у меня забрали тебя, и вместо этого подсунули мертвого барана в постель.
Но знаешь, моя ярость почти смогла утихнуть. Я приобрел бессмертие, любимый! Я буду жить вечно, и надеюсь, я проведу эту вечность в твоих объятиях. Но увидеться с тобой я не могу пока. Я чувствую волчий голод, я знаю, я не сдержусь, если увижу тебя. Но ты жди меня, я скоро смогу справиться с ним! Жди и продолжай меня любить! Я обязательно заберу тебя, и если к этому времени твои чувства потухнут, мне придется выпороть тебя. Но я уверен, что твоя любовь ко мне будет гореть вечным огнем, и будет освещать мне мой новый путь. Когда я пишу эти строки, я рыдаю, я не знаю, как я смогу пережить это время без тебя. Но я обещаю тебе, что наша разлука не продлиться долго.
Раз теперь впереди меня ждет вечность, я смогу найти способ вернуть свою магию. Когда я говорю об этом Гортхауэру, он говорит, что это невозможно. Говорит, что самые талантливые представители не смогли этого сделать. Но знаешь, порою самая грязная свинья сожрет лучшую грушу. Не имеет никакого значения, что у других не получилось. Я клянусь тебе, любимый, я это сделаю! Я зол на Гортхаура за эти слова, но оказалось, что на самом деле он замечательный. Он кажется спокойным, добрым и терпимым, тот тип личности, который и убивать было бы скучно, не то, что разговаривать. Но, тем не менее, из всех кого я знаю, я бы не выбрал никого другого для того, что со мной сделали. Он заботиться обо мне, представляешь? И не смотря на то, что изначально я думал о том, забрызгаю его кровью всю часовню, теперь мне хочется отвечать ему тем же. Это не любовь и не страсть, не ревнуй, радость моя, это что-то совсем другое. Может быть, он теперь моя семья? Скажи мне, это так, ты же знаешь, что такое семья? И скажи мне, инцест входит в обязательные семейные отношения, или это лишь традиции твоей семьи. Я надеюсь, что это так, иначе я согрешил, отец.
Как видишь, у меня ко всему, что произошло со мной, амбивалентные чувства. Единственное, о чем я точно ведаю, это то, что я люблю тебя! И я хочу тебя сейчас! И пусть Господь убережет тебя от того, чтобы я не осуществил свое желание. Мое тело изнывает только от одной мысли о тебе, а поверь, я думаю о тебе каждую минуту. Но мое мертвое сердце навеки с тобой!
1477, декабрь.

Расскажи мне, Джакомо, что ты чувствовал, когда потерял своих брата и сестру? Расскажи мне, тебя утешали твои отец и мать? А твои кузены? А тети и дяди, а бабушка с дедушкой тебя утешали? Расскажи мне, вы заказали флорентийским художникам их портреты и все семейство облачилось в траур?
А рассказать тебе, что чувствуешь, когда погибает единственный человек во все мире, которого ты мог назвать своей семьей? Когда его убивает возлюбленный? Рассказать, что чувствуешь, когда оба дорогих человека исчезают из твоей жизни, и ты остаешься во всем мире один? Ты ведь тоже теперь умер, осознаешь?
Возможно, это ты, родной мой, чувствовал себя в одиночестве? Возможно, ты хотел разделить его со мной? Или ты просто хотел причинить мне боль? Знаешь, у меня ни на мгновение не пропала воля к жизни. Я валялся в крови послушников, перебирая пальцами пепел Гортхауэра, я смотрел, как ты уходишь, и не думал, что моя жизнь кончена. Я думал, что кончена твоя. У меня впереди целая вечность, и так надеюсь, что я смогу тебя убить до того, как ты сгинешь от старости. Я думал, я перережу всю твою семью сначала, а потом только займусь тобой. Но это могло бы означать, что мы квиты. Спи спокойно, родной, в окружение своих родственников, я приду лично за тобой. Я вырву тебе сердце или разорву на части, но умрешь ты быстро, ибо даже желание насладиться твоей болью и унижением не заставит меня медлить с твоей смертью.
Если же ты, читая эти строки, смеешься над моими жалкими угрозами и положениями, знай, я не остался в одиночестве. Более того, я больше никогда не буду один. Его имя Горатрикс, запомни его. Если же ты рыдаешь, читая эти строки, то рыдай сильнее. Горатрикс куда сильнее, чем ты думаешь, могут быть представители моего вида, еще прекраснее, чем ты можешь представить, еще греховнее, чем ты представляешь меня, и он тоже любил Гортхауэра. Горатрикс тебе голову оторвет, если повстречает. Но не ликуй, что ты падешь от рук древнего монстра, смерть ты все равно примешь от меня и, возможно, даже от моей руки.
Твой богопротивный Альбенс с пожеланием доброго здравия.
1480 год.

***

Здравствуй, Горатрикс! Зачем ты оставил меня в своем скучном Париже совсем одного? Твой Париж куда менее скучный, чем Вена, но только когда ты там есть. Я умираю со скуки без тебя и твоего прожорливого члена! Я пробуждаюсь,, и мне кажется, я слышу твой голос , а тебя нет. И это так тягостно, что ты и не можешь представить за свою пятисотлетнюю жизнь. Твоим женщинам я не нравлюсь, но благодарю Бога и мою шлюху-мать за мою гомосексуальность, меня это не беспокоит. Но с жалким количеством мужчин я могу найти общий язык, хоть и весьма холодный и неповоротливый.
Я читаю книги по тауматургии, и я в восхищение! Неужели большинство из все что здесь написано, придумал ты? Гениальность и неисчерпаемая сексуальная энергия сочетающиеся в одном теле. Ты потрясающий, Горатрикс! Мне рассказывали о тебе, но я думал, они все мерзкие лгуны, говорящие о тебе так лишь из-за трусости. У меня есть некоторые идеи, которым мне хотелось бы с тобой поделиться. Они касаются тауматургии, но есть и куда более приятные задумки.
Вчера я встретил человека, мне показалось, что он жил рядом с часовней Гортхауэра. Личко довольно серое, так я обычно не запоминаю, но мне кажется, что я не ошибся. Он мог видите то, что случилось со всеми. Но ведь никто не должен знать об этом? Могли бы пойти разговоры о слабости клана. Я вырвал ему язык, чтобы он никому не мог ничего рассказать. Я вырвал ему глаза, чтобы никто не мог прочитать ничего по ним. Я хотел отпустить его, но он умер от кровотечения. И тогда я подумал, а ведь это все-таки прекрасно, что единственное что может убить нас, это огонь, солнце и обезглавливание.
Чудесно да, что нельзя утонуть или заболеть чумой, умереть от загноившейся болячки или от отравленной воды, нельзя умереть даже если тебе переломает все кости или вытащат кишки наружу. А уж тем более нельзя умереть от банального кровотечения.
Возвращайся скорее, Горатрикс, и оттрахай меня. Держи меня при себе, прошу, и в следующий раз возьми с собой.
Альбенс 1481


Я ненавижу тебя, Горатрикс! Гори в аду ты и весь твой дом, к которому я больше не отношусь. Сдохни еще раз, гнилая мертвечина, и еще раз! И всей твоей семье желаю того же, хотя она и без того обречена, стадо, доверенное волку.
Возможно, тебе даже весело читать эти строки? Тогда потешу тебя еще. Лучше бы ты сделал это сразу. Прямо в нашей часовне испачкал бы пол моей кровью, наорал на меня или, наоборот, унизил бы своим безразличием. Ни слова ласкового, ни хлеба мягкого. Оставил бы свои нежные речи для чужих женщин. Я бы даже тебя не возненавидел бы, я бы просто считал тебя древним психопатом. Конечно, я и теперь тебя им считаю (Боже, да кто не считает!), но теперь я чувствую к тебе такую ненависть, которая была бы способна разрушить по камням весь Париж, будь я живой.
Нравится причинять боль? Нравится? Поверь, мне тоже. Но я бы не стал это делать ни с кем, кого бы я подпустил столь близко. В моих глазах ты навсегда останешься самым жутким чудовищем. Интересно, всегда ли ты таким был или пять сотен лет за спиной так выжигают? Кажется мне, всегда. За маской страстной заботы о своих «малышах» абсолютно пусто. Видимо я сорвал эту маску, жаль, что не с кожей.
Я тебе доверял, я тобой восхищался, да я тобой существовал. Я хотел быть с тобой всегда, до того ты мне нравился, что я чувствовал что это желание сохраниться навсегда. Янаивно думал, что то, что ты говоришь мне, правда. А оказалось, я для тебя ни чем не отличаюсь от людей, которых ты собираешься выпить.
Когда ты прочитаешь это письмо, меня не будет уже в Париже, а возможно и во Франции. Надеюсь, твои идиотские ритуалы тебя будут волновать больше, чем мой поиск. Хотя, конечно, больше всего я надеюсь на то, что ты превратишься в пепел и тебя с улыбкой на лице развеют по ветру твои послушники. Если же ты меня найдешь, я лучше сдохну, чем к тебе вернусь. Ненавижу!
Альбенс, 1482.


Горатиксу.
Здравствуй.
Я, к сожалению, пишу тебе, чтобы доложить о трагичном провале опытов. Прошу тебя, не злись на меня, я ужасно ошибся, полагая, что это может получиться. Я каюсь, за свою глупость, я приложу все усилия, чтобы мои последующие опыты, если ты, конечно, разрешишь мне их проводить, были бы более успешными и полезными. При переливании чужой крови объект незамедлительно скончался. Из объективных признаков отмечалась бледность, потливость, тахикардия, мидриаз, возобновление кровотечения из раны, нанесенной за несколько часов до этого (не мной, клянусь, это была Дениз). Кровь после смерти была непригодна для питания. Я осознаю, насколько ничтожной была моя попытка, но я нижайше тебя прошу разрешить мне провести исследования повторно. Я понимаю, как это глупо звучит, ведь эксперимент уже был провален, но у меня есть некоторые размышления, как его исправить. Я не буду утомлять тебя всеми подробностями, но, конечно, если ты захочешь, я в следующем письме опишу все более подробно. Написав это, я ни в коем случае не хочу показаться уверенным, что ты дашь разрешение на повторный эксперимент, но если бы разрешил, это было бы очень милостиво с твоей стороны. Я смею предполагать, что кровь смертных имеет разные свойства, что, конечно, ты и сам знаешь, и что, если найти другого смертного с наиболее похожими свойствами крови, то она может быть перелита без осложнений. Если ты дашь разрешение, я бы, конечно, не трогал смертных из подвала, и если мне будет позволено, нашел бы подходящих сам на улицах. Я очень извиняюсь, если нагло трачу твое время, и тебе неинтересно то, о чем я пишу.
Я не знаю, нужно ли тебе об этом писать, но мне бы хотелось тебе сообщить, прости, если эта информация для тебя не важна. Малгожата начала обучать меня путь огня, она, конечно же, в праве решать сама, что ей делать, и это, как я предполагаю, означает, что я могу принять это обучение. Я не в праве судить себя, но мне кажется, что у меня хорошо выходит. Я бы очень хотел продолжить, если ты не против. Я думаю, к твоему возвращению, я бы тебе мог продемонстрировать уже что-нибудь достаточно неплохое, если тебе будет интересно.
Я, конечно, не смею сомневаться в твоей памяти, но чисто для формальности напомню, что ты обещал привести новые книги. Я, как и возможно и другие, был бы очень счастлив, если бы ты сделал это, если, конечно, это тебя не затруднит.
Очень скучаю и с нетерпением жду твоего скорейшего возвращения. Еще раз прошу прощения за мою оплошность.
Альбенс, 1487.




@темы: Альбенс, иллюзия черных носорогов